О себе, семье, стране

17 марта у одного из самых известных политиков России – председателя Центральной избирательной комиссии Владимира Чурова – день рожденья. Iron Times поздравляет Владимира Евгеньевича и желает ему успехов в работе.

А поскольку господин Чуров известен и как автор научно-популярных произведений для детей и документальных повестей, ниже приводятся цитаты из его книг, а также любопытные высказывания:

Происхождение фамилии Чуров, с одной стороны, просто и понятно, с другой – содержит в себе несколько загадок.

Можно за многое ругать и даже ненавидеть советскую власть. Вот только почему-то при ней воспитанники детских домов, сироты, бывшие бродяги и беспризорники становились достойными людьми, например профессорами, докторами наук – как мой отец.

Моя мама стала дочерью «врага народа». Вся семья жила на то, что зарабатывала шитьём на стареньком «Зингере» бабушка Прасковья.

В послевоенной Москве моя мама – генеральская дочка, выпускница филфака – была одной из первых красавиц.

Вместе с отцом на Ладоге воевал капитан 2 ранга Иван Иванович Шеломов, родной брат Марии Ивановны Путиной, матери нашего Президента.

Дядя Шура был гимназистом в Ростове, вместе с остатками Белой Армии прошёл традиционным путём – Новороссийск – Крым – Галлиполийские поля в Турции – служба в югославской пограничной страже – Париж.

Моя мама несколько раз гостила у него в Париже, благодаря чему я довольно рано познакомился с камамбером и бургундскими и бордосскими винами.

Похоже, впрочем, что появление дяди Шуры, из-за повышенной бдительности политических органов, стоило отцу не полученных адмиральских погон.

Мы жили в коммунальной квартире в огромном доме со статуями матроса и рабочего на крыше.

Двор, в котором я в детстве играл и гулял с приходящей няней, теперь занят «новорусской» громадиной. В квартире живёт какая-то американка.

В сквере перед домом была огромная, я бы сказал «вечная» непросыхающая лужа. Мне, конечно, было строго настрого запрещено её исследовать. Но как-то вечером взрослый четырёхлетний Володя не смог удержаться от соблазна ступить на первый лед. Тем более что на нем были блестящие, только что купленные галоши. Лёд провалился, одна галоша утонула. Попытки нащупать ее палкой в темной ледяной жиже оказались безрезультатными. К тому же намокли рукава и полы чёрного цигейкового пальтишки. Я поплёлся домой, ясно представляя себе ужасные последствия потери новенькой галоши. Меня даже не поругали! Именно в этот день отец получил третью звёздочку на погоны с двумя просветами – стал капитаном 1 ранга.

Дед, отец и я всегда придерживались этого домостроевского принципа: «Пока жив и здоров, семью прокормлю», отчего жили на одну, пусть и не маленькую, зарплату и не богато. Зато женщины сидели дома, воспитывали неплохих детей и обеспечивали «прочный тыл», за что им – большое спасибо!

Я унаследовал почерк своего отца – мелкие округлые, совершенно чёткие разборчивые буквы без наклона (похожий почерк и у Маннергейма).

Правда, я пишу правой рукой. Евгений Петрович Чуров был левшой, мой сын, его внук, названный в честь деда Евгением, тоже пишет левой рукой без наклона.

Сколько себя помню, почти всегда у нас что-нибудь, покрытое шерстью, под ногами бегало.

Отец никогда не ругался скверными словами. На все случаи жизни у него было всего два специфических «крепких» выражения – «Земля – шар» и «На корень из двух». Мой дед генерал Брежнев использовал одно: «Японский бог».

Вы спрашиваете, почему в России так много генералов? Потому что в случае войны быть женой генерала (а раньше и полковника) лучше.

У нас стало семейной традицией позднее рождение старших сыновей – наследников.

Имя отца присвоено подводной горе в южной части Атлантического океана. Зная небрежное отношение западных держав к русским именам на карте мира, обращаюсь ко всем лично известным мне монархам, президентам, министрам, парламентариям, послам и консулам этих стран с просьбой – не позволяйте переименовывать мою гору. У вас их много, а у меня – одна!

В моём классе был «один пролетарий, и тот – Закс». Это он сам про себя так говорил.

В качестве единственного внука (две девчонки-внучки, конечно, не в счёт) пользовался безграничной любовью деда. Перед приездом в Ленинград он заходил в небогатый тогда игрушечный отдел «Детского мира» и говорил: «Мне по одной штуке от каждой игрушки…»

«Детский мир»… Я бы не советовал кому-либо сносить этот дом – пупок надорвёте, а так прочно и красиво не построите.

Особенно я любил сравнимого со мной размерами мишку из белой шерсти с настоящими пуговицами вместо глаз, большие жестяные самосвалы – «громыхаловки», которые так чудесно громыхали, если везти их за бельевую верёвку по асфальту.

Любил я также оловянных и пластмассовых солдатиков, пистонные пушки; из пластилина, спичек и разноцветной фольги от крышечек молочных и кефирных бутылок лепил целые армии.

В училище Фрунзе меня не приняли бы из-за очень сильной, доставшейся по наследству от матери, близорукости.

Я хорошо знаю, как нелегко заслужить награду чиновнику в мирное время.

Я могу сказать, почему надо носить ордена на груди: потому что иногда они спасают жизнь, когда пуля попадает прямо в орден.

Никогда не прощу Горбачёву превращения ордена Отечественной войны, за который мой отец пролил кровь, в юбилейный значок к 40-летию Победы.

Бытует легенда, что немцы вели точнейший учёт и сохранили документы о смерти и месте захоронения каждого своего солдата. Враньё всё это!

А кто считал могилки «проклятых солдат» — воевавших на стороне немцев коллаборационистов всех мастей? Наши солдаты убивали их с особенным удовольствием и в больших количествах. Пожалуй, стоило бы напомнить, что некоторых публично повесили после Победы в Ленинграде.

Многие поколения родились уже после блокады Ленинграда, но даже здесь в Москве можно определить ленинградца. Вы никогда не найдете в мусорном ведре ленинградца огрызка хлеба, корочки хлеба, с детства меня родители приучили, а я своего сына: хлеб надо съедать!

Не люблю, когда современный Петербург демонстративно называют Ленинградом. Фамильярную кличку «Питер» не терплю вовсе.

Жить и работать лучше в отреставрированных по науке, с использованием прежних материалов старых домах, а не в муляжах-новоделах, какими злоупотребляет лужковская Москва.

Из всех американских городов Вашингтон – самый имперский, оттого близок моей петербургской душе.

Памятников должно быть много и стоять они должны группами, чтобы одиноко не было. Попробуйте-ка век-другой постоять так, чтобы холодной безлюдной ночью ни с кем словечком не перекинуться, не пожаловаться на ржавчину в каркасе или хулиганов, написавших на спине слово из трёх букв (в Вашингтоне – из четырёх).

Мир – тесен, а Петербург – вообще – большая деревня.

И уж если ехать куда, в Москву ли (за президентом), в Париж ли (за Дягилевым) или в Маньчжурию (на войну) – так хоть и не сразу, но всем!

Проходя мимо жэковского клуба, я увидел объявление о собрании по выдвижению кандидатов в городские и районные народные депутаты. Зашёл, посмотрел на кандидатов и решил в следующий раз тоже попробовать. В итоге я набрал больше всех голосов и стал кандидатом в депутаты (Ленинградского горсовета народных депутатов в 1990 году – Ред.)

На избирательную кампанию я потратил около 200 рублей собственных денег. Сам печатал листовки, рисовал рекламно-информационные стенды (чтобы соблюсти равенство – рисовал и себе, и соперникам). В течение месяца я честно обошёл все дома в округе, мерз вместе с друзьями на углу шоссе Революции (оно же, согласно долго висевшему официальному указателю, — «дорога на крематорий»), агитируя избирателей за самого себя.

В Ленсовете руководители исполкома первым делом спрятали от нас красивых сотрудниц.

Я возвращался из Университета в Петергофе или из Ленсовета (уже был депутатом) поздно, когда полки во всех магазинах были пусты. Хорошо, если попадалась банка кильки в томатном соусе, а то частенько приходилось оставаться вовсе без ужина и завтрака.

У женщин – забавная логика!

Редко какая женщина хорошо скажет о другой.

Женщины склонны все объяснять эмоциями – любовью, гневом, зазнайством и тому подобными яркими и очевидными проявлениями чувств.

В нашей истории были вещи, о которых иногда неприятно вспоминать, но они были в истории любой страны.

К сожалению, в России во все времена очень мало ценилась отдельная человеческая жизнь.

Увы, но в России чем выше пост занимает человек, чем больше у него нашивок на рукаве или звезд на погонах, тем меньше он склонен воспринимать свой народ как совокупность отдельных, очень разных людей.

У нас любили – искренне надеюсь, что в прошлом – миллионы людей сажать, гонять с одного края страны на другой, переселять, мобилизовывать, потом уцелевших выпускать, возвращать, реабилитировать, награждать, предоставлять льготы.

Страна у нас больно большая, да ещё евроазиатская.

Моё поколение ещё сохраняло остатки романтической увлечённости наукой вообще, а физикой – прежде всего.

Люди моего поколения и те, кто постарше, считают эпоху Леонида Брежнева самым спокойным и благополучным периодом бурной истории России ХХ века.

В те благословенные времена мы с отцом, как, между прочим, и многие ленинградцы, могли спокойно, без всяких виз съездить на машине в Нарву за вкусной сметаной, творогом, хлебом с тмином.

К отечественному комару иностранец не приспособлен категорически, а наш комар за границу не летает.

К эстонцам и латышам, чьи отцы и деды воевали во время Второй мировой войны за правое дело на нашей стороне, мы должны относиться иначе, чем к другим. Вы понимаете, кого я имею в виду.

Эстонцы, когда пьют, мало разговаривают и много поют на родном языке, который, между прочим, считается самым сложным для усвоения в Европе. Несмотря на отличную еду и то, что я выпил меньше других, всего чуть больше половины литра, к середине ночи я уже прекрасно понимал содержание и смысл всех песен.

Всякий, говорящий по-русски, думающий по-русски, верно служащий России может называться русским, независимо от национальности, цвета кожи и формы носа.

Настоящий русский должен иметь капельку татарской крови и могилу хотя бы одного родственника в Париже.

В моей семье существует легенда, что прапрадед, хотя и был православным и имел не более одной сто двадцать восьмой части татарской крови, дома иногда хаживал в круглой татарской шапочке.

Никогда разведчик не напишет всей правды.

Как много может настоящий разведчик написать между строк!

Судьба – штука странная.

Share Button